Суп «Пеночий потрох». Немного фактов о положении российской науки в 90–е

0
358

Суп "Пеночий потрох". Немного фактов о положении российской науки в 90–е

Продолжение орнитологических баек; начало тут, и тут, и здесь (две последние — со старого заброшенного акка).

Итак… Год 91–й, сидим в Нижне–Свирском заповеднике, ловим и и всячески изучаем птицов, жрать нечего. Нет финансирования, совсем, как завезли продукты в начале сезона — таки и проедаем их, или просим лесников (живут тут же, в 500 метрах, с семьями, в доме барачного типа) съездить в Лодейное Поле купить еды. Соглашаются не всегда, отношения натянутые (лесники и научники одно дело делают, но есть некая кастовость, да и финансирование получаем из разных рук), и деньги кончаются.
Кончаются–кончаются — бац! — и кончились, совсем.
Рыбу ловить — нет горючки для катера, на вёслах — долго и муторно, но сетку ставим, что ж делать.
Рыбой, однако не проживёшь, хочется мяса, хочется… не знаю… чаю, кофе, чего–нибудь сладкого… (а работа, тем временем, идёт — птичка кольцуется, журналы заполняются — разумом кипим, в общем). Осталась одна плита чая: здоровенная такая, 50 х 50 и толщиной сантиметра 4, прессованный чай, такими плитами бы набережные облицовывать. Я в тот день дежурил по кухне, делал обед: уха из пойманной рыбы, жареный на воде хлеб (масло тоже всё кончилось, хлеб недельной давности, с последнего завоза) и вот чай.
Как отскрести кусок от этой плиты? Беру нож, пытаюсь соскоблить. Нож ломается, от плиты отделилось несколько молекул чая. беру второй нож, пытаюсь сначала рубить, потом втыкать — нож сгибается, от плиты отделилось ещё 4 чаинки. Со страшной силы бью по плите ребром ладони — сбиваю руку в кровь, от плиты ничего не отделилось. Совершенно осатанев, хватаю огромную сковороду и фигачу ею по чаю — сковорода сгибается, ибо алюминиевая… В общем, нарубил чай топором.

На следующий день решили поставить силки на зайцев. Все люди опытные, старые полевики, Беара Гриллса могут научить выживанию — понаставили вокруг биостании силков штук 100, лески извели километр, ждём утра. Из всех силков сработал один, попалась енотовидная собака — животное чрезвычайной вонючести. Ну, что делать — пошкерили, мясо чёрное, ногами пахнет, сожрали…

Перебиваемся эдак вот, но помним, что с соседней биостанции, из Маячино, вот–вот должен нагрянуть старый знакомец, прекрасный дядька и серьёзный, настоящий научник З. Каждый раз как он приходит (просто так, потрепаться, или дело какое обсудить) — это праздник: он балагур, человек–энциклопедия и феноменальный рассказчик; готовимся к его приходу — а как готовиться, если накормить нечем? Ну, т.е., буквально.
Приходится идти на должностное преступление и антигринписовский акт: у нас там паутинные сети для отлова мелкого птичья расставлены, и обходить их нужно регулярно, раз в полчаса, иначе птичка, висящая вниз головой больше 45 минут не живёт, погибает.
В общем, скрепя сердце, пережидаем 2 часа, собираем из сети погибших пеночек, синиц и прочую мелочь, что успела туда набиться, шкерим их, и делаем к приходу З совершенно восхитительный суп: жирный, наваристый — З его ест да нахваливает, всё спрашивает — откуда, мол, мясцом разжились, а мы ему — да, кура, мол, у нас была, вот… Потом попадается ему косточка, он изо рта её вынимает, разглядывает пристально и говорит, с хитрым ленинским прищуром:
— Ребят, я 30 лет в орнитологии: кура у вас была размером где–то между пеночкой и большой синицей, давайте я супец ваш пересмотрю внимательно, точный видовой состав не скажу, но вплоть до рода определить берусь…

Сотни две ушло на это варево, на десятерых человек; пеночка птичка махонькая, 10 граммов весит — в пере и с кишочками. А что делать…
Бобра добывали, помнится: бобёр зело вкусен, и было их там на речке Гумбарке огромное количество. Заболотили весь лес, кстати, своими плотинами, я раз взялся длину одной плотины мерить шагами — осточертело, метров 150 по ней шёл.
Они, кстати, в соседней с заповедником Карелии свели на нет все успехи советской мелиорации: там (Олонецкий район) в середине века мелиораторы осушали землю, уводили болота, и понарыли канав, сотни километров, если не тысячи, а за канавами надобно следить, чтоб не зарастали и не заводилось в них всякое. Вот когда к концу 80–х всё стало накрываться тазом, следить перестали, и в мелиоративные канавы пришёл бобёр, да понастроили плотин, и через пару лет всё что было достигнуто нечеловеческими усилиями совнархозов, снова превратилось в топь с ручьями, и бобра того было — тысячи и тысячи голов… Не знаю как сейчас с этим дело обстоит.

Начало 90–х в науке — самое поганое время. Советские запасы истощились (о еде и не говорю), а грантовая система ещё не была развита совершенно, единицы имели гранты, зарплаты были аховые. Особенно это било по большим академическим институтам, которые привыкли к жирному финансированию, а потом не стало даже тощего. Помню, в ЦИНе (Ин–т Цитологии) исполненная заявка на 90–й год — на реактивы, приборы и прочее была 50 миллионов инвалютных рублей, весь ЦИН был завален каталогами Sigma, Fluca, пипетки по 5 баксов/штука никто не считал, а в 91–м — ноль, не только инвалютных, а вообще никаких. Но цитологи, молекулярщики, генетики всякие быстрее пришли к грантам и ездили в разные америки, а зоологи и ботаники сидели в афедроне.
Конкретно этот заповедник и эта биостанция — орнитологические, причём заточенные на отлов и кольцевание, а отлавливать и кольцевать можно только на пролёте. Пролётов у птиц два — весенний и осенний. На осеннем пролёте было более или менее: тут тебе и грибьев полный лес, и ягоды, а вот вёснами было тяжко…
Единственное что было хорошо — знаете? Мы, чёрт возьми, были тогда офигенно молодыми.

источник

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: